Сологубова Елена Степановна, 1923 г р. Минск Респондентка Ну, расскажу, то, что вам понравится, не понравится, возьмете. Ну, кто чего рассказывает


Скачать 340.59 Kb.
НазваниеСологубова Елена Степановна, 1923 г р. Минск Респондентка Ну, расскажу, то, что вам понравится, не понравится, возьмете. Ну, кто чего рассказывает
страница1/4
Дата13.12.2012
Размер340.59 Kb.
ТипРассказ
  1   2   3   4
Сологубова Елена Степановна, 1923 г.р. Минск


Респондентка – Ну, расскажу, то, что вам понравится, не понравится, возьмете. Ну, кто чего рассказывает интересного?

Интервьюер – По-разному. У каждого своя история, своя война. Кто-то был на фронте, кто-то в партизанах, у кого-то это детские воспоминания.

Р – Ну, я представлюсь вам так. Значит, я по специальности учительница, учительница русского языка и литературы. Вот. Окончила я Московский государственный институт им. Ленина, а начинала учиться в Ленинграде в институте Герцена. И войну, 22 июня, я встретила войну в Ленинграде. Мы сдавали экзамены, то есть, экзамены шли, это было 22 июня, с 15 июня экзамены шли у нас в институте. Ну, ни о какой войне мы, конечно, не думали, хотя первый курс, когда я училась на первом курсе, мы же были свидетелями в Ленинграде финской войны. Была финская война, а нам было, нам было, ну сколько на первом курсе – семнадцать лет, восемнадцатый год шел. Но война эта финская кончилась быстро, как-то она месяца три-четыре была. Понимаете, каких-то таких особых впечатлений у нас не было, то есть у меня впечатление было только то, что надо было ездить далеко-далеко… Общежития не давали в первый семестр, да, в институте, а распределяли нас где-то далеко за Ленинградом на частных квартирах. Ну, мы, и вот лично я с подругой ездила к хозяйке в район, где стоит памятник Пушкину, там, где он… была дуэль у Пушкина с Дантесом.

И – Ы-гы.

Р - Это называется Старая деревня, она и так Старая деревня и есть на сегодняшний день. Мы были с мужем в этой старой деревне, и все я посмотрела тогда. А рядышком – Новая деревня. Так вот мы в этой Новой деревне снимали, то есть, нас отправили к хозяйке жить. Ну, и финская война у нас осталась в памяти, потому что… в таком плане, что мы учились на курсах медсестер, обязательных. И, по-моему, и теперь так в институтах, не знаю, как, дочка у меня тоже кончала курсы медсестер в инязе. Вот. Ну, и потом, что… мы практику проходили в госпиталях в Ленинграде. Нас отправляли в такой-то госпиталь. Вот, я так запомнила, госпиталь был недалеко от Невского, ну вот где большой такой памятник, там, говорят, Кутузова сердце похоронено. Вы видели?

И – Да-да.

Р – И вот недалеко была такая школа и в школе, поворот за этим памятником истории, была школа, в этой школе был госпиталь. Ну, мы что, были девчонки такие вот как вы, что мы тогда понимали? Война в Ленинграде чувствовалась только в том плане, что было холодно, было плохое отопление вот в институте, в общежитиях, да. А так как мы далеко ездили в эту Новую деревню, от этой Новой деревни было всего километров пять-шесть до Финляндии, и там всегда были слышны разрывы снарядов, пулеметные очереди и все… Но, хозяйка была такая симпатичная, молодая замужняя женщина, она говорила: «Не бойтесь, мы туда за грибами всегда ходили». И вот на этом все. Ну что, когда мы были в госпитале, то там, конечно, обстановка совсем другая была, потому что раненые с фронта, с финского фронта, вот. Ну, молодые в основном ребята, молодые ребята. Ну, мы то как-то попали в палату с подругой, где были молодые ребята. Ну, приходили там, ухаживали, смотрели, вот, разговаривали. Ну, и так как мы были молодые, то у нас и разговоры были молодые, да. А поскольку молодые солдаты они были раненые, раненые кто тяжело, кто как, они не особенно нам рассказывали нам о своих таких бедах, нет. И мы, мы с подругой были, подруга ухаживала за одним раненым, и он в нее влюбился, и влюбился так… и ждал ее каждый раз, и она это чувствовала, все… Но когда она хотела поправить ему, это самое, одеяло, хорошенько его накрыть, тогда он говорил: «Не надо, не надо, - говорил, - не надо». И мы тогда подумали, в чем дело? Оказывается, у него не было одной ноги, понимаете. Ну, и потом уже война эта кончилась, мы потом уже не ходили. Ну как, не ходили, война шла с ноября по март месяц. Это же не много – четыре-пять месяцев. Вот. И потом нам как-то, нам сказали, что не надо ходить в госпиталь, и не знаю я, чем это кончилось, потому что мы больше не ходили, а моя подруга сказала: «Нет, я не могу любить». Вот в таком плане. Так что, эта война была для нас, понимаете что, каким-то эпизодом, отдельный эпизод. Он быстро как-то нас покинул, особых таких мы не видели, такой нужды в чем-то, единственное, что я говорю, это, конечно, в Ленинграде это чувствовалось через то, что было очень темно. Свет вокруг выключали, была темнота, и нам было ездить туда в Новую деревню очень страшно. Далеко, это далеко. Отечественная война лично всех затронула неожиданно, просто неожиданно. Хотя тот, кто читал прессу, газеты, вот как я, я читала газеты, читала «Правду» всегда, и там, там на каждой было, в каждом номере всегда было тревожное сообщение: вот такое-то, такое, такое, что вот готовится Германия к войне, пример там приводили, все. Но вот как мы, девочки, рассуждали: ну что такое война? Война вот была – кончилась, и мы, так сказать, и особенно не ощутили ни в чем. Но, когда началась Отечественная война, когда началась даже вот 22 июня, мы сдавали экзамен… мы должны были сдавать экзамен в понедельник, а в субботу и в воскресенье мы сидели и долго не спали, особенно с субботы на воскресенье не спали, зубрили, чтобы в понедельник сдать как надо. И вдруг в 6 часов утра 22 июня в общежитии рев, рев, шум, беготня, гам, все… Я… а только вот мы заснули, может быть к часам четырем утра мы заснули, и вдруг где-то через час-два такой рев. Я лично подумала, что пожар, наверное, горит, наверное, что-то в общежитии. Конечно, вскочили сразу, кто в чем был выскочили в коридор, а там уже люди знали, что война. Ну, мы поскольку целенаправленно жили, знаете, целеустремленно, что нам надо экзамены сдавать, и вдруг война, и что мы будем делать, и как, и что… все. Ну, я лично, у меня в Ленинграде родственники жили – моя тетя и семья ее. Семья большая, там одних детей было, наверное, человек шесть. Один мальчик мой ровесник был, ему было 18 лет и девочка была где-то 16 лет. Я, конечно, все скорее, бегом, это улица Герцена, э-э-э, на, это самое, это надо было далеко от Невского, это надо площадь где этот самый, как он называется, огромный этот…

И - Исаакиевский?

Р – Да, Исаакиевский собор. И понимаете, это надо было эту площадь пробежать, выбежать. Вот Мойка река идет, и она выходит к площади этой, и потом она вливается эта улица в Невский проспект, но это далеко. Вот Мойка, 12 - это музей Пушкина, это близко, а Мойка, 43 – это далеко. Понимаете? И вот я как побежала, эту Мойку бегом, до этого, до улицы Гоголя добежала… А мы часто бегали на улицу Гоголя, там был такой шикарный магазин дамский, там все было: такие платья, такие наряды, все это было очень редко в то время, такие шляпки были, боже мой… Вот. И я выбежала на улицу Гоголя, и скорее-скорее. И думаю, как это мне пробраться, а народу было полно. Люди высыпали все на Невский. И где-то, где-то утром это или в восемь или в десять утра, я уже не помню, громкоговоритель говорил… (Пауза)

Р – Ну, и вот, значит, я пошла к своей тете, приезжаю, там, конечно, слезы – шестеро детей маленьких. Вот. А я говорю: «Чем я помогу?» А эта тетя говорит: «Леночка, ты, может быть, шьешь?» А я дома шила, у меня мама хорошо шила, она меня приучила. И я говорю:

  • Да, я шью.

Она говорит:

  • Может быть, ты рубашечки детям сошьешь или трусики пошьешь.

Я думаю, мне надо экзамены сдавать, господи, рубашечки пошить. Я говорю:

  • Ну, хорошо, хорошо, я вот посижу там день-два и сделаю это.

Ну, одним словом, Ленинград отправлял в первые дни, в первые дни, уже в эвакуацию, кого можно было, в основном детей и сопровождающих. Вот это событие для меня очень… Второе что, когда я выскочила на Невский проспект, народу было тьма, это вот сообщение, что война, а потом, а потом все смотрели в небо, вот так прямо смотрели и с таким замиранием. Я тоже посмотрела туда – это далеко, от Невского далеко в небе в первый день войны я видела бой. Значит, самолет фашистский и самолет наш, летчик, вот я запомнила, Сафонов или Сафронов летчика называли потом.

Р – Ы-гы.

И – Вот я не помню точно. По-моему, так. Вот. Тогда я подумала, подумайте-ка, над Ленинградом в первый день войны самолет. Ну, в общем то, это… это что-то было страшное. Никто ничего не видел, но, это самое, войну, как говорится, еще только объявили, а люди были в такой панике, такой растерянности. И самолет этот, и уже бой над головами… Второе, что меня лично, ну как это, оно всех, не только меня, на третий день войны в магазинах ничего не стало – никаких консервов, ничего, ничего, ничего… Все опустело, понимаете. Так это же был третий день войны, где-то может быть и на пятый день было и на неделе было, но вот здесь вот в центре – ничего уже не было. И тогда вот тетя Полина мне сказала: «Леночка, уезжай. Уезжай немедленно хоть с ребятами, хоть как, потому что здесь будет то, что было в восемнадцатом и девятнадцатом году». У меня родители тоже из Ленинграда, и в гражданскую они были в Питере. Вот. Ну, я думаю, я думаю, что же это я поеду, я приеду домой, если я уеду, а живу в Москве, там под Москвой электричка у нас, так что мне отец скажет: «Что ты прилетела, экзамены не сдала?» Они меня не пускали в Ленинград, тут же рядом Москва же, вот, а я уехала. Я сказала, я хочу посмотреть Ленинград, потому что мои братья, два брата старших, они кончали военно-морское училище: один – Фрунзе, другой – Дзержинского. Я говорю: «Я поеду в Ленинград учиться». Уехала, а тут приезжаю и скажу, что не сдала экзамены. Я думаю, нет, я экзамены все-таки сдам, это было 22-го, ну, где-то до 2-го до 3-го июля, думаю, продлятся экзамены. Вот. И я, конечно, не собиралась никуда оттуда уезжать из Ленинграда. Потом, когда я надумалась, я сдала где-то три или четыре экзамена… Ну, как мы сдавали, мы не сдавали, не сидели в аудитории, а вот уже начались, это самое, как это называется, все время гудела сирена, первое время покоя не было, нас всех отправляли вниз в подвал сдавать экзамены в институте. Мы все время бегали, бегали, вот так, и все время гудел, как это называется, тревога… Тревога, тревога, и нас все время отправляли туда сюда. Мы так набегались, так устали. Подруга у меня была, но она была на факультете математики, ну, а мы спали в общежитии вместе рядом. Так набегались, так набегались, сказали, не пойдем больше ни в какие… а это только прошла неделя, можете себе представить, что творилось, и мы пошли после уже где-то после числа 3-го июля, пошли и уже не встали ни на какую тревогу, ни на гудки, даже не пошевелились, не пошевелились. Так как-то, знаете, нас с первых дней… просто вот захотелось лечь, и что будет – то будет. Понимаете, какое было состояние? Вот. Но, потом, мы, может быть, день отлежались, и говорим… Я говорю: «Мария, так что мы будем делать, лежать то хорошо, но и, допустим, бомбежка будет, и попадет там в общежитие, в институт или там что дальше?» Я говорю: «Нет, миленькая…» А у нее муж учился в артиллерийском училище, она замуж рано вышла. Я говорю: «Нет, я не буду так, я пойду завтра же в военкомат». Ну, и конечно же пошла, побежала, не то чтобы пошла, в военкомат, узнала, где какой адрес, то се. Прибежала, а военком говорит: «А куда это вы собрались, чего это вы в военкомат? Если нужно будет, мы из института всех возьмем, куда надо. Всех возьмем. А вы собирайтесь уезжать. А кто Ленинград будет защищать?» Вот, а уже в то время всех студентов направляли за город, Луга такой город есть, да, так вот эта Луга где-то километров сто от Ленинграда, может больше, и там рыли противотанковые рвы, вот. А остальных… ну, там были те, кто не занят, а так как мы сдавали экзамены, мы сдали только четыре, вот, так нас оставили рыть, около каждого дома был ровик. Я думаю, поеду я на вокзал, куплю билет до Москвы и уеду, все равно уеду. Когда я пришла на вокзал… Да, на вокзал и нечего было ехать, туда не подступишься, туда никто и не пускал, не пропустили бы без документа, без справки о выезде из Ленинграда даже. А был там такой, не знаю, на какой сейчас улице, был дом такой, и там предварительно продавали билеты. Это было 10-е уже июля. А 10-го июля я пришла туда, приехала, посмотрела: боже мой, что там творилось, там было столько людей, тысячи, тысячи. И там к этой двери подойти было нельзя. Но фантазия работала, я думала, ничего, я как-нибудь залезу на крышу, а потом к крыше спущусь к дверям и буду первая возле дверей и билет куплю. Искала, где это может быть такая дверь, ничего такого не было. Все оцеплено, никто никуда не пролезет. Вот. Ну, а брат у меня кончал еще кроме того что училище, Военно-политическую академию имени Ленина, московскую, ему было 27 лет. Их отправили до войны еще на Балтику, на практику, он был минером, разминировал. Ну, и они попали как раз в самое пекло, у немцев были какие-то специальные магнитные мины, и они не поддавались никакому тралению. И их там всех разбомбили, почти все погибли, кто плавал, их спасли, кое-как вытащили еле живых, привезли в Ленинград, переодели и отправляли на Черное море. И он бежал к тете Полине. Я вышла от тети Полины и думаю, господи, куда же мне идти. Иду, не вижу белый свет, нигде никого. Вот так посмотрела вперед, гляжу, идет какой-то моряк. Смотрю, думаю, это же мой брат. И он посмотрел, говорит: «Бог мой…» А еще далеко до тетки, еще не дошли, вот. Говорит: «Все, что у тебя есть с собой?» У меня была сумка с документами, с зачеткой и паспорт, и больше ничего не было. «Все, поедем… Отходит поезд специальный слушателей академии. Никого не пропускают никуда, ни на вокзал. Быстренько-быстренько…» И меня взял за руку и бегом на вокзал. Ну а там, это самое, пришли, брат мой говорит: «Это моя жена». И пропустили нас. Пропустили нас, и он меня посадил в вагон, запрятал на третью полку, мешками заложили, и все, хоть ты там задыхайся, хоть как хочешь… И так я приехала в Москву с этим эшелоном слушателей академии. Поехали… А война уже шла в разгаре. Мы доехали только до Бологое, станция Бологое и Покровка – все разбомбили, все пути. Подъезда к Бологое нет, этих курсантов всех, из вагонов выскочили они все и сколько то работали часов, чтобы наладить эти рельсы. Ну, наладили и поехали в Москву. Приезжаем в Калинин – та же история. Вот как немцы били. Знаете, вон где, да, и куда они уже запрятались. Ну, доехали. В Москву приехали: «Документы, ваши документы». На вокзал даже не пропускают никого, ничего, никак. Ну, брат сказал, что он начальник этого поезда курсантов, ну, на самом деле он был, вот, и говорит: «А это моя жена». И все там, главное, встретил своего командира, с которым он был на Амурской флотилии, вот когда кончил училище, и послали на Амурскую флотилию. И он его узнал, и тот узнал его, видите как. Тот говорит: «Ну, что ты тут». «Да вот, сестру не пропускают, туда-сюда, ей, - говорит, - надо ехать на электричке». Это же рядом, это Москва, что, пешком что ли идти? Ну, он там сделал, пошел к коменданту, в общем, меня пропустили на вокзал. Брат сказал: «Вот что, дорогая, я с тобой не могу возиться. Ты, пожалуйста, вот стоят эшелоны…» Эшелоны стоят, Москва эвакуируется, это было 10 июля уже, а может и 11, вот. Говорит: «Садись в любой вагон, любой маршрут и немедленно уезжай». Почему? Потому что все Подмосковье, особенно там, где работали мои родители, отец у меня работал, мама не работала, вот, там военный завод был, а он был военный специалист. Так брат сказал, что завод отправляют куда-то за Свердловск или в Свердловск, вывозят военный завод, чтобы этот военный завод готовил снаряды, завод пороховой – готовил порох для снарядов для военно-морского флота, для Балтики, для Черного моря. Говорит: «Ты не расстраивайся, лето, доедешь, - говорит, - как-нибудь». Я думаю, как же я доеду, у меня же ничего с собой нет. Ну, я села, он меня посадил в какой-то, то ли телячий вагон, и я думаю, что делать? А в этом телячьем вагоне ехал Московский авиационный завод, вот, да. А потом эшелоны шли с фронта, из-под Москвы, там где Волоколамское шоссе, это же недалеко все, вот, э-э-э, я думаю, я лучше поеду санитаром в поезде и я хоть какую-то пользу принесу, я же все-таки медсестра. Там какие вопросы в войну? Там вопросов не было. Ага, хочешь ты воевать, хочешь ты помочь, пожалуйста. Ну, я в первый попавшийся вагон влезла, говорю: «Вот я медсестра». Никаких документов у меня не было, кроме зачетки, но все тогда знали, что в институте курсы есть, курсы ПВХО, курсы медсестер, курсы шоферов, пожалуйста, учись, вот. Ну, и поеду, а что делать? Поехала. Никто не знал, брат, ну, никто не знал – война, когда и куда там кому сообщишь. И поезд санитарный с фронта привез меня в Свердловск. В Свердловск я приехала – куда? Денег в сумке – три рубля. Ничего нет, никого нет, понимаете, вот. Я думаю, куда, а потом я думаю, я устроюсь учительницей, потому что два курса – это учительский институт, я устроюсь, и все, вот. Ну, думаю, куда идти, ну, к коменданту я уже сообразила, как брат делал, к коменданту вокзалу. Он говорит: «Вот езжайте такой город есть 300 километров от Свердловска, там есть, - это самое, - поезд санитарный, он эвакуирует раненых с фронта и везет туда дальше. Называется эвакуагоспиталь». Я думаю, поеду, а что мне делать, приехала в чужой город, никого ничего, голодная, не знаю, как. Думаю, поеду сначала в гороно. Приехала в гороно туда, а мне говорят, езжайте за 600 километров, а вы понимаете, что такое 600 километров в Сибирь, езжайте, говорят, туда в школу, там нужна учительница русского языка. Я думаю, няма дурных, туда я поеду за 600 километров и что там, как там жить. У нас одна выпускница уехала в такую даль, вот в такую даль, она там не прижилась, она умерла, причем, это наша соседка по дому, понимаете. Я думаю, нет, я не хочу умирать. И я сказала: «Хорошо, я подумаю». Ничего я не думала, я пошла тут базар был недалеко, что у меня – три рубля есть, купила стакан клюквы, и думаю, слава тебе господи, клюквы наелась и думаю, пойду-ка я искать госпиталь. Нашла госпиталь. Вот. Нашла госпиталь, нашла, ну что там, знают все, где госпиталь, раненых привезли не так давно, так я и сама знаю. Ну, пришла к начальнику госпиталя. Начальник госпиталя – полковник, такой дядька строгий, все, он говорит: «Ну, а какие у вас документы?» Документы у меня – вот зачетная книжка, почти два курса, да, паспорт и больше никаких нет, что я курсы медсестер кончала, там никаких нет. Все осталось у тети Полины в Ленинграде, и зимняя одежда и все там, все. Вот. У меня, наверное, был такой вид скорбный или еще что, он на меня посмотрел и, видимо, пожалел. Он говорит: «У нас нет работы для медсестер, потому что местные работают, занято все, - говорит, - вот у нас я могу вас устроить санитаркой», Я думаю, как хорошо-то санитаркой, боже мой, я буду работать, это, в госпитале, я же буду одета, дадут же мне одежду, потом то се, пятое десятое… Да… Я говорю: «Я согласна». Я думаю, что полы мыть я умею, я дома мыла, мать заставляла так полы мыть, драить, будь здоров, что с больными – так я же учительница, я же могу обращаться с людьми и к людям, у меня такт есть положительный и вообще… Ну, я согласилась, понимаете, и осталась я работа в госпитале. Боже мой, боже мой, это что-то… это что-то было невероятное. В каком плане невероятное? Во-первых, больные, раненые, тяжело раненые, много столбнячных… Знаете, что такое столбняк?

И – Да.

Р – Это заболевание такое страшное, они как ненормальные, понимаете. Они ничего не понимают. И я должна была три палаты обслуживать, мыть их, да, то что мыть надо было – это ерунда. Надо было за водой ездить было на реку, в этом городе река, я уже не помню, какая река, и бочку, и тащить эту бочку, она на санях или на телеге, и эту бочку наполнить из реки водой, притащить, залить там, это самое, баки, потом пойти наколоть дров… наколоть дров, печку затопить, нагреть, все сделать, а потом уже обмыть раненых, которых привезли. Вот так вот. Ну, понимаете, я, ну, я такая, как говорится, я работящая, меня все это дома, меня приучили ко всему. Дома меня приучили ко всему. Мама у меня была строгая, училась я хорошо… Дома никогда не получишь копейки, вот 10 копеек кино стоило про Чапаева, я училась в седьмом классе и так хотела посмотреть Чапаева, так мама говорила:

  • А полы вымыла?

В седьмом классе я училась:

  • Мама, вымыла, вымыла.

  • Ну, ладно, на тебе 10 копеек и иди в кино.

Вот так вот. Ну, все это я сделала, все, все. А палаты… палаты были всякие, и тяжелобольные и всякие, всякие, всякие… Значит, надо было там все вымыть, понимаете, как это сегодня в больнице санитаркой работать, так сейчас не работают, я же сама лежала в больнице, целый год почти в больницах. Ну, в общем я… я вас не утомила?

И – Нет, конечно.

Р – Понимаете, что, я так три палаты обслуживала. Три палаты помыть, а полы деревянные, не то, что теперь. Это теперь такие щетки у них, они раз-раз и готово… А печки надо было протопить, а дров еще наколоть с кем-то. Ну, там мы с девочкой одной, а потом уже это была, это было конец июля, там уже видите сколько было раненых привезено с 22 июня, некоторые уже, они были легко раненые, они уже могли помочь, могли дрова попилить, там, наколоть, принести, печку протопить. Я была довольна в таком плане. Вот мы тоже с папой, я дрова колола всегда, с папой ездили заготавливать дрова, это, под Москву, так тоже было тяжело. Но мне нравилось, и отцу моему нравилось. Он говорил: «Я не хочу ни с кем, мы поедем с Леной дрова пилить». Ну, я думаю, ладно. Вот эта палата, эта палата.
  1   2   3   4

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Разместите кнопку на своём сайте:
cat.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©cat.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
cat.convdocs.org
Главная страница