Григорий Лазов Вступление я приступаю к новой книге. Вот стол, вот чистая тетрадь. Войны тяжелые вериги я не хочу с собою брать


НазваниеГригорий Лазов Вступление я приступаю к новой книге. Вот стол, вот чистая тетрадь. Войны тяжелые вериги я не хочу с собою брать
страница1/26
Дата16.04.2013
Размер3.3 Mb.
ТипДокументы
  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

170314.doc

2-1964


Григорий Лазов


Вступление


Я приступаю к новой книге.

Вот стол, вот чистая тетрадь.

Войны тяжелые вериги

я не хочу с собою брать.


Спешу от давнего причала,

где даль простреленно пуста,

уйду от трудного начала

по насту чистого листа.


И вроде радостно.

И внове

мне белый тот разверстый путь.

Но то споткнусь

на дымном слове,

то в память

провалюсь по грудь,

как в снег,

покрывший все былое.

Я там опомнюсь и замру:

увижу Волгу,

небо злое

и танк,

горящий на юру.


Беседа


Есть, видно, прелесть

в холостяцком быте.

Сесть, выпить с другом,

луком закусить…

Перелопатить залежи событий,

минувшее опять исколесить.


Идут часы.

Мотают время стрелки.

Мы говорим друг другу:

— Наливай…

Лежат окурки куцые в тарелке,

и на газете —

хлеба каравай.

Жена, махнув рукой,

ушла к соседям.

И, воздавая памяти хвалу,

мы бережно

слова святые цедим,

толкуем,

трезво привалясь к столу.

Уж за полночь.

Зовет домой усталость.

Напротив — окна теменью сквозят.

Но как уйдешь,

когда пройти осталось

еще сто верст:

еще Берлин не взят!


Глаза


Я видел всякие глаза…

У возвратившихся из боя

в них не сияет голубое,

а бьется черная гроза.

Но оседает ил на дно.

Я в родниках видал такое…

И голубым глазам дано

быть голубыми в час покоя…

Свет глаз — не только свет вещей,

что вдруг находят отраженье.

Не от тарелки сытных щей

они меняют выраженье.

Пред ними свет иной зажжен.

В минуты горя или счастья

в них погружен и отражен

мир, не раздробленный на части.


Солдат


Он спал, солдат пехотной роты,

спал, не разжавши кулака.

И обтекала струйка пота

мысок небритый кадыка.


Он спал, подсумок бросив в каску,

расслабив складку меж бровей.

Спокойно по гранатной связке

взбирался мудрый муравей.


Спал, в сновиденьях не витая,

там, где атака дол сожгла.

Кармана пуговка златая

на нитке тоненькой жила.


У кухни с отпылавшей печью

впервые спал за много дней,

освободив свои оплечья

от тягот ссохшихся ремней.


Он спал, качая храпом травы,

как под телегою в покос,

еще своей не зная славы,

вдыхая запахи колес…


Сквозь годы


Я сдвинул время.

Я смежаю веки,

чтоб видеть годы давние, когда

моя эпоха расставляла вехи

и окунала в темень города.

В буржуйках дымных дотлевали

парты.

По студням луж

ступала осень вброд.

Летели листьев сбитые кокарды

под каблуки

красногвардейских рот.


По дальним весям

густо шли менялы.

Мешочник ражий

штурмом брал вокзал.

Он желтое, прожилистое сало

ножом сапожным тонко нарезал.

Но истина

лежала не на плахе,

а за прицельной рамкой станкача.

На красные повязки шли рубахи.

Последние.

С мужицкого плеча.

И сытые пророки голосили,

ни косности,

ни злобы не тая:

«Они смешны, большевики России!

Им отомстит разумность бытия!»

Но в прошлое Россию не манила

тугая сыромятная шлея.

И первую буденовку кроила

в сыром подвале тихая швея.


Высота


Дневное небо!..

Гнезда на деревьях!..

Влекущая, как прорубь, высота.

То ощущенье крыльев было древним

и, значит, возникало неспроста.


Дверь на чердак.

Железная стремянка.

Тут тишина настоенно глуха.

Двуногий стул.

Белье.

Пустая банка.

Сухая перепрелая труха.


Затем на крышу был отверстый люк,

полыньей небо надо мной синело.

И я, протиснув худенькое тело,

в рост поднялся, не отряхнувши

брюк.


И глянул сразу почему-то вниз.

Забыв о небе.

Зябко замирая.

Вот суриком обмазанный карниз.

А там, за ним…

Я отступил от края…

Далекие безгласные миры,

затерянные в бездорожье неба!..

Я к люку полз.

Я больше дерзким не был.

Я к вам хотел, ристалища — дворы!

О мальчики!

Не бойтесь неудач

и парусов, не уловивших ветра,

и не решенных в первый раз задач,

что не сошлись с загаданным

ответом.


Всему свой срок:

подняться с рюкзаком

над пропастью по обомлевшим

тропам

и выскочить под пулями рывком

на трехвершковый бруствер над

окопом!


Человек


В карман газету сунув,

скинув кепку

и тайному чему-то удивлен,

он смотрит, как в пруду качает

щепку,

как он своею тенью удлинен,


как у фонтана с гипсовым оленем

фотографы слоняются в тоске…

Худые локти уперев в колени,

он потирает жилку на виске.


Еще окурок тлеющий не бросив

и словно ключ от бед своих ища,

он снова шарит жадно папиросы

по всем карманам синего плаща.

Обременен, быть может, трудным

долгом,

а может, неприятности в семье,

а может, он унижен и оболган.

И вот сидит один.

На всей скамье.

Ты отойди.

Ужель ему в спасенье

твой праздно навернувшийся

вопрос?!

Ты подари ему уединенье

и одолжи полпачки папирос.


Юлия Друнова

*

Сколько шика в нарядных ножках! —

И рассказывать не берусь:

Щеголяет Париж в сапожках,

Именуемых «а-ля рюс».

Попадаются с острым носом,

Есть с квадратным — на всякий

вкус…

Но, признаться, смотрю я косо

На сапожки, что «а-ля рюс».

Я смотрю, и грущу немножко,

И, быть может, чуть-чуть сержусь:

Вижу я сапоги, не сапожки,

Просто русские, а не «рюс» —

Те кирзовые,

Трехпудовые,

Слышу грубых подметок стук,

Вижу блики пожаров багровые

Я в глазах фронтовых подруг.

Словно поступь моей России,

Были девочек тех шаги.

Не для шика тогда носили

Наши женщины сапоги!

Пусть блистают сапожки узкие,

Я о моде судить не берусь,

Но сравню ли я с ними русские,

Просто русские, а не «рюс» —

Те кирзовые,

Трехпудовые?

Снова слышу их грубый стук,

До сих пор вижу блики багровые

Я в глазах уцелевших подруг.

Потому, оттого, наверное,

Слишком кажутся мне узки

Те модерные,

Те манерные,

Те непрочные сапожки…


Игорь Жданов


Комсорги


Вздох протяжный

и воздух грузный,

Лес молчит,

и молчит гранит.

В сосняке

над речушкой Рузой

Вместе с ротой комсорг зарыт…

Уходили

из институтов

Добровольцы

за взводом взвод.

Хоронили их без салютов

В самый первый военный год.

У пылающих плесов Волги,

У сожженных смоленских сел

Погибали твои комсорги,

Вожаки твои,

Комсомол.

Кто-то шепчет еще проклятья,

Кто-то ждет,

Кто-то верит в сны.

Ходит женщина в черном платье

По дорогам большой войны.

Помнит цепи

в пальтишках штатских

Со штыками

наперевес

Мать зарытых в могилах братских,

Мать строителей

Братской ГЭС.


Степан Щипачев


Помню…


Не спрашивайте меня,

я не помню,

как замешивалась квашня

галактики нашей огромной.

Но

не успевшую остыть

Землю, горячие океаны,

вздымающиеся хребты

помню.

Помню, дышали вулканы.

Они дышали в горячей тьме

под мглисто-багровыми небесами.

Каменный уголь? Помню, шумел

не пламенем в топках — лесами.

Точного у меня

дня рождения нету.

В календаре не ищите дат.

Я — ровесник планетам,

месяц — мой младший брат.

Я знаю большие и малые меры.

И в буре не только сегодняшних

дней —

встречал и до нашей эры

немало надежных людей.

Помню: пахло листвою прелой,

и грозен был гладиаторов шаг,

и в Спартака летящие стрелы

свистели у меня в ушах.

Жизнь моя была не слепая,

какой бы когда ни вздымался вал.

Меня и Чапаев

товарищем называл.

Какою меркой меня ни мерьте,

я весь на виду с головы до ног.

Я знаю, и после смерти

буду не одинок.

Я друзьями оброс, как садом.

А о семье, о моей родне

спросите Родину, а будет надо, —

спросите Вселенную обо мне.


Владимир Цыбин


Предчувствие


Предчувствием я одержим,

предчувствие,

как добрый джин,

приходит, вдруг невесть откуда,

из той неведанной земли,

которая всегда вдали

и потому зовется — чудо.

Приходит,

став мне целым миром!..

И я робею перед мигом,

когда оно придет

и скажет:

— Ты дальше посмотри, сквозь явь,,

сквозь то, что есть,

но завтра канет;

и все, что не сбылось,

представь!..

Поэтому вот

каждый день я,

как снег предчувствует пургу,

предчувствую в себе рожденье

того,

кем стать я не могу.

И вглядывается моя зависть

в неведомого его…

Уже завязывается завязь

во мне

себя же самого.

И сердце новое взрастает

нежней, чем прежнее,

и станет

предчувствием болеть иным!..

Предчувствием я одержим.

И слышу я усталость

в трубном,

несломленное слышу

в трудном,

несуетливость в суете,

прозренье вижу в слепоте.

И сам себе как будто в тягость,

в себе самом как будто я гость,

предчувствие идет,

слепя, —

и я предчувствую себя.


*


Морщинами рожденье песен

откладывается

на челе,

и кажется,

что ты обещан,

задуман сам себе вчерне.

Я — замысел скупой, подспудный,

живу всему, что есть подсудный,

я жду: грядет моя пора,

и я воскресну из добра!

Сквозь тяготы,

сквозь боль,

сквозь муки

приду —

и отряхнусь от мути,

прямой,

отходчивый во зле,

такой,

как снюсь себе во сне!

Так засуху сменяет волглость,

подлеском прорастает хворост,

подбитый накрепко зимой, —

'пробить навылет шар земной!

Я жду,

как старость листья спалит,

стареть — терять себя дотла!

И ярмаркою стала память,

седеет память от добра!

А песни старят,

забирая

все, что имеешь,

как оброк.

Коль жизнь не впрок, —

так песнь не впрок,

коль боль не > срок, —

так ум не в срок,

жизнь померещится вторая,

другая,

песенная…

Все ж

плати сединами за дождь,

за молодость свою,

за песню,

за радугу над головой

и за снежок последний, вешний,

что пахнет будущей травой…


*


Я стою с тобой

почти

лицом к лицу!

— Где ты? —

молча

я в глаза твои кричу.

За зрачки свои,

туда, за тыщу вех, —

ты уехала на месяц?

Иль навек?..

Сколько времени аукаю не впрок.

Через годы я готов,

как через брод, —

и увижу,

что в тебе средь темноты

сто людей живет —

и все они не ты!

Ты им мачеха,

готовая проклясть!..

Ты чужбина,

где, наверно, мне пропасть,

из тебя никто мне весточки

не шлет.

Вести — веточки,

лишь дождь пойдет: «шлеп-шлеп».

Из чужбины из своей,

из маяты

сто очей глядят —

и все они не ты.

сто вестей глядят,

сто встреч

и сто разлук…

Сто разлук,

как сто березок, в них растут.

Разглядеть тебя хочу

сквозь синеву,

через сто тебя

кричу тебе:

— Ау!


Спокойствие


Не мне судьба моя подсудна,

чтоб знать, где ясно, где черно.

Спокойствие приходит трудно

и старит сердце и чело.

Оно приходит сквозь наветы

и сквозь оседлый мой успех,

и память — личная планета —

подсказывает:

— Так у всех!

Спокойствие! Ты милуй грозно

чужую, зоркую молву,

про то,

что я не так живу,

не с тем дружу,

не тем слыву!…

Приди ко мне, пока не поздно,

чтоб не стараться:

быть бы живым,

Хоть лживым, хоть каким

другим!

Спокойствие!

Быть одержимым

в прозренье: ты необходим!

Пускай другим хитро и косно

живется.

Ты же начеку,

спокойствие!

Ты беспокойство

за все, что есть

и быть чему!

За все, чего не скрыть под тенью

той суеты, где мы живем.

Так снег спокоен пред метелью,

так рожь спокойна под дождем.


Юрий Абдашев

  1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   26

Добавить документ в свой блог или на сайт

Похожие:

Разместите кнопку на своём сайте:
cat.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©cat.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
cat.convdocs.org
Главная страница