Рассказ Сиамских Близнецов Рассказ Смирного рыболова Рассказ Блудной Жертвы Рассказ Алтайского Странника не веришь прими за сказку, или прогулки с фимой по зоне любезный друг читатель, уверяем тебя: такой книги о российских «зонах»


НазваниеРассказ Сиамских Близнецов Рассказ Смирного рыболова Рассказ Блудной Жертвы Рассказ Алтайского Странника не веришь прими за сказку, или прогулки с фимой по зоне любезный друг читатель, уверяем тебя: такой книги о российских «зонах»
страница6/13
Дата19.03.2013
Размер1.13 Mb.
ТипРассказ
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13


Жалобы Рудольф писал карандашом, ручкой, собственной кровью. Причём не только на бумаге, но и на воздушных шарах, огурцах, помидорах, куриных яйцах и проч. Именно он создал самую длинную петицию - на сорокаметровом рулоне кальки. Помимо сочинения жалоб, Рудольф Кагарманов держал ПЯТИСОТЧАСОВУЮ ГОЛОДОВКУ, протестуя против бюрократов всех мастей!


В конце концов обвинение в спекуляции с «цеховика» было снято, и 7 мая 1991 года он вышел на свободу. Однако и долгожданное освобождение не успокоило автора многотомного собрания жалобных сочинений. На воле он создал антибюрократический союз, добиваясь полной своей реабилитации и оправдания жертв судебного произвола.


Психиатрическая экспертиза признала Рудольфа Кагарманова психически здоровым.


Правда, далеко не все жалобщики добиваются положительных результатов. Честно говоря, маньяками «бедолаг» делает существующая бюрократическая система: человека значительно легче неправильно осудить, нежели позже восстановить справедливость. Произвол и юридическая безграмотность судей на местах приводят к тому, что Верховный Суд захлёстывает лавина жалоб, тщательно и объективно рассмотреть которые при всём желании выше сил человеческих.


В НАСТОЯЩЕЕ ВРЕМЯ РУКОВОДСТВО МЕСТ ЛИШЕНИЯ СВОБОДЫ по отношению к жалобщикам занимает нейтральную позицию: ну, пишет зэк — и пускай пишет. Хоть делом занят, меньше начальству на мозги капает. A лет 15—20 назад всё обстояло совершенно иначе. Известный правозащитник Кронид Любарский, в 70-е — узник Владимирской тюрьмы, по этому поводу свидетельствовал:


«Ну, допустим, человек... чрезмерно проявляет независимое поведение, пишет жалобы, протесты. Надо сказать, что для сотрудников это весьма небезразлично — у них есть своя статистика, и если от заключённого поступало слишком много жалоб, то, по их разумению, это записывалось администрации со знаком «минус» — как недостаток воспитательной работы и так далее... У них, оказывается, «соревнование» шло: один отрядный хорош, поскольку у него мало жалоб, другой хуже — у него их больше...»


Тот же Любарский рассказывал, как политзэки использовали жалобы в качестве способа связи с семьёй (в то время переписка осуждённых с волей была жёстко ограничена; разрешалось писать строго определённое количество писем в месяц, причём начальство могло лишить зэка на время права переписки - за «нарушения режима содержания»):


«Мы действовали под лозунгом «Ни дня без жалоб»! Две-три жалобы в день от каждого, то есть тысячи ежедневно. Непосвящённым поясню: в то время существовало положение, согласно которому разрешалось писать в любую организацию. Отчего бы было не воспользоваться представленной возможностью?


Моя жена, например, работала в институте научной информации. Для меня, астрофизика, лучше не придумаешь: я не раз жаловался начальнику астрофизического отдела. А он, естественно, давал читать эти послания моей жене, и она была в курсе всех событий. Формально я имел такое право. Государственная организация, почему бы не написать туда?


Ну, надо сказать, администрация довольно быстро раскусила наши манёвры, сорганизовалась, и жалобы стали конфисковываться одна за другой».


Нынче все эти маленькие хитрости потеряли смысл, поскольку «сидельцам» разрешена переписка с волей без всяких ограничений. За обилие жалоб арестантов тоже не карают. Кстати, и количество жалоб резко сократилось. Видимо, сказалась так называемая гуманизация - процесс постепенного улучшения условий и смягчения режима содержания осуждённых за «колючкой». Но вот племя «бедолаг» не искоренить никакими нововведениями...


«СЕГОДНЯ Я ПОСЛЕДНИЙ РАЗ ПОБРИЛСЯ...»


ОСТАЛСЯ ВАСИЛЬИЧ НА ЭТОМ СВЕТЕ один-одинёшенек. В свои пятьдесят шесть лет имеет он за сутулой зэковской спиной семь судимостей по благородным воровским статьям: и по древней 162-й, и по старой 144-й, и по новой 158-й1. Ну, положим, не совсем уж без никому «пассажир»: два старших брательника есть, оба алкаша, один сам недавно с зоны откинулся; да сеструха с племяшами, которой вся её родня по мужской линии давно обрыдла. В общем, хрена лысого кто «дачку»2 бродяге тусанёт3.


Вот и рысачит4 Васильич по зоне с утра до вечера, восьмерики крутит5: где бы чего выкружить6, как бы перекантоваться. Там что-то от чужой посылки отломится, здесь чифирнуть ребята пригласят, тут братва от щедрот подбанчит7 за байку из старой лагерной жизни. Ну, бывает, в нардишки пофартит — на мелочь, конечно, да и то с новичками: битый арестант с Васильичем если и сядет шпилить8, то разве что под Азовский банк9. Потому - что со старика взять: голимый10, как бубен...


Рад бы зэк подработать копейку на «промке»11: не тот уже возраст, чтобы жать на блатную педаль12 (мол, пусть «быки»13 рогами упираются, а я — крадун по жизни). Только ведь сроду ничего тяжелее ложки в руках не держал. Да к тому же производство в колонии еле теплится, классным «пахарям» - и тем работы не хватает.


Вот и приходится Васильичу вертеться, как ужу под вилами. Изворачивайся, а стойку держи. Дашь послабление, заметит по тебе народец, что бедствуешь и мыкаешься, - никто не пожалеет, а наоборот, сходу зачислят в «чертяки»14. И потом, как ластами ни шлёпай, к порядочным арестантам уже не прибьёшься.


У Васильича в последнее время к тому идёт. Ну, прикид15 арестантский пока ещё терпеть можно. Это пусть молодняк блатует и жужжит16 в своих «Адидасах» да «Пумах» (поглядели бы мы, как они в таком наряде лет десять назад в локалке бы появились! Дубаки17 эти костюмчики вместе со шкурой содрали бы...). Старому каторжанину довольно обычной «лагерной тройки»: пайка, майка да фуфайка. Если ты не «чушкарь»18 позорный, арестантскую робу да шкерята19 всегда можешь содержать в аккурате.


Со жрачкой тоже, в принципе, не проблема: битый каторжанин найдёт, что кинуть на кишку. Да и поголодуешь, ништяк, небольшой барин. Было время, в шизняке по пятнадцать суток парился в системе «день лётный - день пролётный»20.


Самая большая проблема для Васильича... бритьё. Вот уж, казалось бы, невелика беда: какую-нибудь «тяпочку» всегда «вырулить» у пацанов можно. До последнего времени так и было. Но чем дальше, тем хуже. Жадный пошёл арестантский люд, сварливый. Каждый грош считает, каждую кроху под себя гребёт. Хуже того, даже в ларьке бритву не купишь: только поганая «полова»21, сигареты да просроченное печенье. И как-то неожиданно оказалось, что вот уж пятые сутки Васильичу бриться нечем. Председатель СДП, проходя мимо, бросил:


— Ты чего это, дед? Оброс щетиной, как кабан... Подводишь отряд! Не доводи до греха, чтоб я твою седину не позорил!


Побриться, конечно, надо бы, думает Васильич. И не в председателе дело, чихать на него, козла косячного22. А вот если братва23 обратит внимание - это уж грех большой. Но кто же из ребят свой станок даст? Только попроси, сразу попадёшь на острый арестантский язычок — и пиши пропало. А время идёт. Председатель, чувырло братское, шутить не будет. Вот уж точно глухой форшмак24: попасть в шизняк из-за небритой рожи! 3апомоят25 зэки на всю оставшуюся жизнь...


Психует внутрях бродяга, меряет шагами барак в длину и в ширину. А между тем жилая секция постепенно пустеет. Кто на работу в «промку» вышел (счастливчики!), кто сетки во дворе вяжет под овощи (в помещении — душняк), а несколько ребят попёрлись в клуб на репетицию (артисты, кайлом бы вас по черепу!).


Присаживается Васильич на родную койку, и вдруг взгляд его замирает на тумбочке, которую он делит с одним из «артистов» — Саней Бехтеревым, классным гитаристом. На «гараже» лежит и поблескивает металлом новенький Санин станок — «Шик». Дорогущая штуковина! А сам Саня погарцевал в клуб поперёд всех: его пайкой не корми, дай только горло подрать. А что, мыслит себе Васильич, ведь не будет большого греха, если я этим самым «Шиком» поскребу свою щетину. Лезвие классное, пара-тройка минут — и лицо будет гладким, как лысина у Вовы в мавзолее. И не заметит никто. Саня в «сарае» чуть не до отбоя по струнам лупить будет: праздничный концерт готовят.


И сам не заметил, как рука потянулась и торопливо схватила импортную штучку. А ноги — бегом в умывальник! Намыливает Васильич рожу хозяйственным мылом — и амором бросается изничтожать седую жёсткую растительность. Вскоре с одной щекой покончено. Арестант с удовлетворением глядится в зеркало. Ален Делон, в рот ему говяжий веник!


Только было старик принимается за правую щёку — как вдруг из жилой секции доносится истерический вопль:


- Крысы!


Васильича встряхивает, как негра на электрическом стуле. Он сходу узнаёт голос крысолова. Это - Саня-гитарист. И понимает похолодевший всей своей ливеркой26 каторжанин, что орёт Саня вовсе не от страха перед гнусными серыми грызунами. «Артист» издаёт боевой клич индейца-ирокеза, готового снять вражий скальп. А небритая бледнолицая жертва - несчастный старичок в линялой тельняшечке, в ужасе застывший над раковиной. Но сам ирокез пока об этом не догадывается...


- Крысы27 позорные! Станок утащили, твари! Найду — грызло вырву!


Что-то вспыхивает в голове пожилого арестанта, потом на него обрушивается внезапное затмение — и когда он приходит в себя, то видит, что стоит перед урной для мусора, на дне которой весело поблескивает трижды проклятый станок. И в тот же момент за спиной раздаётся срывающийся голос Сани:


— Васильич, ты не видел, какая гнида у меня мойку28 спиздила?!


Васильич обречённо поворачивается лицом к вопрошающему, и эта полувыбритая, испуганная, жалкая рожа с глазами, полными слёз, с дрожащими губами — без единого звука красноречиво отвечает на вопрос гитариста...


— Тю! Ты, что ли, взял, хрен моржовый? — растерянно выдавливает Саня. За спиной его, как тень, маячит фигура Вовы Коржика - «сидельца» тихого, незаметного, но, что называется, «крученого» — этот своего не упустит.


- Ты чё, батя, с тубаря29 упал? — раздражённо бросает Бехтерев. — Ты ж старый каторжанин, порядки должен знать! Вот на кого бы никогда не подумал. Ну, спросил бы, блин, у меня. Станок бы я, положим, не дал, а вот где-то лежала писка30 китаёзная... Лады, замнём для ясности. Где станок-то?


Старика мандражит мелкой дрожью, в ответ он способен только тихо пискнуть что-то невразумительное.


Саня смотрит на Васильича, потом - на мусорную корзину. Внезапно на него нисходит просветление. В два прыжка он подскакивает к урне, заглядывает...


- Блядво тунгусское, гондон ты штопаный, ты охерел, в натуре?! На хер ты его туда швырнул, старый мудак?!


Старый мудак и сам не знает, зачем он это сделал. Но понимает, что совершил непоправимое: теперь станок уже не вернуть. Ни один нормальный арестант не опустится до того, чтобы вынуть свою вещь, какой бы ценной она ни была, из мусорника, и вновь ею пользоваться. Не будь никого поблизости, Бехтерев сделал бы это не задумываясь. Но при свидетелях... Да лучше руки себе обрубить. Пропала мойка, шлёт со дна корзины затяжной воздушный поцелуй.


— Да, ханэ тебе, дедушка, - ласково и сочувственно обращается к Васильичу Коржик. — Попал ты, отец, к бабаю на хер31.


- Короче, так, — резко и зло перебивает Коржика Саня. - Жду до отбоя. Если ты, старый пень, не возвращаешь мне такой же станок или бабки в тройном размере - я тебе при всех предъявляю крысятничество32. Далее — по тексту. Не первый срок тянешь, сам домыслишь.


- Саня... ну откуда ж? — умоляюще, тихо хрипит старик.


— Да хоть выеби! Хуль ты теперь бельмами лупаешь? Раньше надо было спрашивать!


Он круто поворачивается и неторопливо, нарочито пижонистым походняком выплывает из умывальника, напевая пронзительную блатную песенку:


А за окном алели снегири,

И на решетках иней серебрился;

Сегодня не увидеть мне зари,

Сегодня я последний раз побрился...


Коржик догоняет Бехтерева у выхода из локалки.


— Ты куда сейчас, Санёк?


— Тебе-то что? В клуб, на репетицию. Я на момент сюда вернулся, курево забыл.


Он достаёт сигарету, щёлкает зажигалкой, затягивается.


- Пшеничными33 дымишь, - уважительно замечает Коржик. - Ну, а что с Васильичем будешь делать? Он ведь всё равно тебе станок не вернёт.


- А то я не знаю... Что с него, со стрижа34, возьмёшь? Дать бы в бубен35, да не хочу на душу греха брать — рассыплется, плесень... Станка жаль. А с пердуном старым что ж - пусть живёт. И ты метлу привяжи36. Не надо лишних базаров.


- Ну ты чё, Санёк, первый день меня знаешь? Лисичкой37 подбанчишь38, братка, - если незападло?


Саня протягивает пачку.


Эх, знай об этом разговоре провинившийся каторжанин...


- ТАК, НАРОД, ЛЁГКИЙ ПЕРЕКУР! Через пятнадцать минут продолжим.


Актёрская братва высыпает из клуба. Кто прибомбился на лавочку, большинство — на присядки у стены. Дымят, обсуждают репетицию, подкалывают друг друга.


— Санёк, можно тебя на пару слов? Бехтерев поднимает глаза и видит Вову Коржика, с озабоченно-встревоженным лицом.


— Ну, чего тебе? — отойдя на несколько шагов от щебечущей лагерной богемы, спрашивает Саня.


— Хреновина тут вышла, Санёк. Старичок наш того... вздёрнулся в каптёрке.


— Ты чё, гонишь?!


— Я тебе в натуре говорю! Повесился на полотенце. Ну, ты не бзди особо, он не насмерть повесился. Ребята вовремя вытащили. Сейчас он на кресте39, откачивают. Говорят, ничего страшного.


— Ну, слава богу... — Гитарист облегчённо вздыхает.


— Вот и я ж говорю — слава богу.— Коржик выдерживает долгую паузу, глядя Сане прямо в глаза. — Тут, Санёк, другая заморочка. Народ, понимаешь, интересуется: с чего вдруг Васильич решил в петлю полезть? В непонятке народ...


— Ты это к чему? — хмурится Бехтерев.


- К тому, что подробности знаем только мы с тобой да сам виновник торжества. Ситуяйция нехорошая...


— Слышишь, змей, давай без этих гнилых заходов! Чего в ней нехорошего? Жаль, конечно, старика, но ведь он сам виноват! Скрысятничал же — или нет? Кого она теперь ебёт, его ранимая душа?


- Санёк, на меня-то чего буром переть? Я тебе что, предъявы строю40? Наоборот, посоветоваться пришёл. Как дальше быть. Когда это всё всплывёт. Ты ж понимаешь, дело такое... Что ты, блатных не знаешь? Им только повод дай — они тебя так разведут41, что мало не покажется! Васильич среди братвы человек уважаемый, канает за правильного42. Ну, взял он там твою мойку, не взял...


— То есть как - не взял?! — возмущённо обрывает Санёк.


— Да я не к тому, что не взял... Я говорю - дело тёмное. Вот со стороны если взглянуть, хоть и меня спроси. Что я видел? Стоит Васильич, умывается. Ты заскочил, накинулся, потом в мусорке бритву нашёл. Кто её туда бросил – я, - к примеру, без понятия...


- Ты чего, одурел?! У него же половина рожи была бритая, а другая — в мыле!


— Да? Знаешь, брат, без обид — я чё-то не заметил. Гай-гуй этот, вопли-сопли... Ну, хоть и так. Может, у него другое мойло43 было? А если и твоё — вдруг по старости человек чего напутал, или ты ему сам разрешил, да забыл в суете?


— Ну, ты змеина... A чего же он станок в урну выкинул!


— Може, и не выкинул, а уронил от неожиданности. Вон ты как на него наехал... Санёк, да я тебя понимаю чисто по-братски, я просто прикидываю, что тебе предъявить могут! Это ж «чёрные»44! Скажут, ты честного босяка до верёвки довёл. A он и не виноватый. Да не гони волну! У них для своих другие мерки. Помнишь, как с Пархомом было, когда у него кармаш чайковского насунул45? Вот тебе и крысятничество... A я что? Что видел, то и скажу. Ты звиняй, Санёк...


- A что ты видел? Что ты видел?! — всё больше распаляясь, рычит Бехтерев.
1   2   3   4   5   6   7   8   9   ...   13

Похожие:

Разместите кнопку на своём сайте:
cat.convdocs.org


База данных защищена авторским правом ©cat.convdocs.org 2012
обратиться к администрации
cat.convdocs.org
Главная страница